Шестая пуля

Всё с самого начала пошло не так, как они рассчитывали.

- Всём лечь на пол! Молчать! Первый, кто шевельнётся, получит пулю в башку!

Микки и Дон – оба в красочных масках Санта-Клаусов – ворвались в магазин под конец рабочего дня, когда покупателей было ещё мало, а выручки в кассе уже вполне достаточно. Тусклый блеск оружия в их руках заставил тех немногих – троих или четверых, кто оказался на своё несчастье в магазинчике, - без разговоров опуститься на пол и замереть там, не поднимая головы. Героев среди них не было.

- Ты, тварь, давай деньги! И живо! – револьвер в руках Микки еле заметно подрагивал, когда он сунул его под нос хозяину магазина – невысокому, лысеющему и довольно внушительной комплекции типу средних лет, застывшему с поднятыми руками за прилавком. Чёрт! Если бы у них с Доном были сейчас две настоящие «пушки», всё было бы по-другому! А так, с игрушечным пистолетом Дона, одна надежда на Микки – на старый «Смит и Вессон», который он держал в побелевших от напряжения пальцах.

Толстяк за прилавком медленно опустил руки и покосился на дробовик, висящий на стене рядом с ним.

- Ребята, - пробормотал он. – Касса уже закрыта, а у меня нет ключа…

- Ты что!? Ты мне, урод, не гони! Как это – «закрыта»!? Открывай её живо и давай «бабки»! – голос Микки почти срывался на крик. – Иначе я тебя положу прямо здесь с дыркой во лбу! Ну!..

Хозяин начал ковыряться с замком кассы, явно выгадывая время. Дон стоял со своей пластмассовой игрушкой в руках позади Микки, следя за остальными. Секунды, казалось, текли годами.

- Чего он там копается! – заорал Дон, оглядываясь.

- Ну, быстро, падаль! – Микки сильно наотмашь ударил толстяка рукояткой револьвера. Хрустнул ломающийся нос, и лицо продавца залилось хлынувшей кровью. С тихим звоном касса открылась.

- Сюда клади! – Микки бросил через стол пакет для денег.

Одной рукой пытаясь унять льющуюся кровь, толстяк начал засовывать мятые купюры в пакет. Через несколько секунд касса опустела.

- Всё, уходим! – Дон, пятясь, двинулся к двери.

Продавец ещё раз быстро и как можно незаметнее взглянул на висящий дробовик, но Микки поймал этот взгляд.

Ах ты… - с непонятно откуда взявшейся яростью он шагнул вперёд. Сердце учащённо билось, заставляя кровь стучать в висках, как по наковальне. Хрипло дыша, словно захлёбываясь воздухом в детской новогодней маске, Микки поднёс дуло револьвера почти к самому лицу толстяка и нажал на курок.

«Ружьё – оно само по себе никогда не стреляет, - лишь ты его можешь со стенки снять, чтобы шарахнуть со всех стволов», - любил говаривать Ллойд-старший. Сколько Микки его помнил, он всегда любил поворчать перед сном, сидя в любимом кресле у старого, давно уже неработающего телевизора, и приняв стаканчик – другой на ночь. «Да, сынок, только человек и может нажать на спуск, - ружьё-то оно мозгов не имеет. Ты его направь куда надо и пали, иначе оно ни в жизнь не вдарит! Сам-то я пострелял на своём веку, да… Но одно дело - на охоте птицу там какую бить, и другое – на человека винтовку поднять. Для этого надо причину иметь вескую, потому что, знаешь: оно ведь, может, стреляешь в кого-то, а откликнется так, что и в себя попадёшь! В душу свою вечную, прости Господи… Поэтому, наверное, всё не забуду никак я войну эту, чёртову, чтоб её,… и полицейским не смог на гражданке пробыть больше двух недель. А всё из-за чего? Из-за того, что револьвер у тебя в руках, а думать-то не револьвером, а головой надо, куда его направить-то, куда пули полетят…»

Начальная скорость пули – около 250-350 метров в секунду. Шестиграммовый кусок металла 38-го калибра, с такой скоростью вылетев из ствола, легко пробил лобную кость черепа чуть выше левого глаза, оставив большое неровное отверстие, прошёл насквозь, снес половину затылка за правым ухом и застрял в стене, на которую брызнул мозг вперемешку с крошками кости и сгустками тёмной крови. Грохот выстрела показался невероятно сильным. На лице толстяка, вмиг обезображенном чёрными точками от порохового заряда, выразилось изумление, когда мёртвое тело тяжёлым мешком уже валилось на пол. Пронзительно закричала какая-то женщина.

Микки опустил револьвер, ставший скользким от крови, стараясь унять сильную дрожь, вдруг овладевшую им.

- Ч-что ты… сделал?.. – Дон с ужасом, различимым даже через маску, смотрел на него.

- Уходим! Ну!.. Захвати дробовик! – Микки попятился к двери. Дон, перегнувшись через прилавок и стараясь не смотреть на тело, сорвал со стены «Моссберг», и оба товарища выбежали из магазина. У входа стояла их машина, они прыгнули в неё: Дон за руль, Микки рядом. Сжигая покрышки, Дон рванул с места, и, вылетая на перекрёсток, они едва не столкнулись с полицейским «фордом», мчащимся с включённой сиреной им навстречу. Завернув, они разминулись с ещё тремя полицейскими машинами – завывающими и слепящими сине-красными проблесковыми маяками. Полиция промчалась мимо, не делая попытки остановить их. Через три квартала Дон перевёл дух:

- Кажется, оторвались.

Он сорвал идиотскую маску и посмотрел на Микки.

- О, Господи, Микки! О, чёрт!.. Да ты весь… Чёрт! Чёрт!.. Неужели в одном человеке столько крови!? Ты только взгляни на себя!

Микки снял забрызганную кровью маску Санта Клауса. Рубашка тоже оказалась испорченной, руки были словно залиты томатным соусом. Микки непроизвольно провел рукой по лицу, размазывая чужую кровь.

- Ну ты даёшь, Мик! Чёрт!.. Ты сделал его! Бах – и …вот чёрт!.. Ну и дела! Как на бойне! Тебе надо бы умыться, Микки. Да, тебе надо привести себя в порядок!.. – Дон не мог успокоиться от пережитого. – Мы где-нибудь остановимся, и ты умоешься, смоешь это всё... Нельзя же оставаться таким… Но мы сделали это, Мик, мы сделали! Теперь у нас есть деньги!..

Микки держал в руках дробовик:

- Оно не заряжено, Дон, - пробормотал он. – Ружьё было не заряжено…

Спустя четверть часа приятели выехали из города, а ещё через полчаса, остановившись у заправки, Микки в грязном туалете смыл с себя кровь и сменил рубашку. На куртке пятна были не так заметны, поэтому Микки протёр её, как сумел, и одел снова. Напряжение, вначале немного сковывающее Дона, прошло, и они почти спокойно перекусили в небольшой забегаловке там же на заправке. В новостях об их ограблении не было ни слова, правда, несколько патрульных машин проезжали мимо по трассе, но не останавливались для проверки.

- Слушай, Микки, - шептал несколько захмелевший от виски и недавних событий Дон. Их добычей стали одиннадцать тысяч выручки, хотя они планировали взять больше. Но Дон был доволен своим первым ограблением, и убийство, поначалу приведшее было в ужас, теперь, казалось, совсем его не смущало. Микки всё больше отмалчивался и пил холодное пиво. – Сегодня же праздник! Хеллоуин, Микки! Вся нечисть лезет на улицу, чёрт побери! Мы же провернули такое дельце, Мик! В конце концов, мы заслужили отдых… Я знаю одно прекрасное местечко, где можно залечь на дно на пару дней… Возьмём девчонок, пива и оторвёмся, а? Как ты на это смотришь? Да и тебе надо немного отъехать, расслабься! Наслаждайся жизнью, приятель!

- Делай как хочешь, Дон, - Микки равнодушно посмотрел на опустевшую бутылку и открыл ещё одну.

- Вот и отлично! – Дон ухмыльнулся. – Я пошёл за девками…

Было уже совсем темно, когда они подъехали к какому-то дешёвому мотелю недалеко от дороги. На стоянке перед ним стояла только какая-то старая развалюха времён первой мировой: видимо, нормальные люди объезжали место стороной, не желая добровольно отдавать себя на растерзание тараканам и клопам, населяющим заведения подобного рода, но приятелям именно уединение как раз и требовалось. Заплатив наличными за неделю вперёд наполовину глухому деду – хозяину мотеля, смотревшему, практически не отрываясь, какое-то вечернее шоу по орущему на всю громкость телевизору, - Микки получил ключи от номера, и они пошли наверх.

Двухместный номер с чёрно-белым телевизором и далеко несвежим постельным бельём на широких кроватях был, в общем-то, неплох, хотя убирался он последний раз, наверное, в прошлом веке. Но Дона это совершенно не интересовало, - он сразу потащил изрядно подвыпившую, а потому весёлую, Лиз – миловидную брюнетку с килограммом дешёвой косметики на лице – в спальню. Она и не сопротивлялась, а даже выразила удовольствие. Микки так и не запомнил имени её подружки, с которой сейчас остался наедине, но ей, наверное, было всё равно. Поправив короткие крашеные волосы, она вызывающе улыбнулась Микки и, расстёгивая плотно облегающую стройные бёдра юбку, отправилась в свободную спальню. Тяжело вздохнув, Микки последовал за ней…

Ближе к полуночи Микки, натянув рубашку и джинсы, вышел в коридор. Из соседней комнаты доносились учащённые стоны Лиз и приглушённое бормотание телевизора. Микки щёлкнул выключателем, но лампочка, хлопнув, перегорела. Он выругался и подошёл к окну. Голова от выпитых недавно бутылок немного кружилась, приятная истома охватывала всё тело, заставляя вспоминать ненасытную блондинку, спящую в его постели. Светила полная луна, не скрытая облаками, и оттого казавшаяся ещё больше и ярче, чем обычно. Рифлёная рукоятка револьвера уже привычно скользнула в руку. Приятная тяжесть оружия придавала уверенность, которой доселе Микки никогда не испытывал. Револьвер как будто притягивал его пальцы, Микки просто не мог расстаться с ним ни на минуту. Он стоял и наслаждался новым волнующим ощущением власти и силы. «Всегда есть что-то, что сильнее тебя», - говорил отец. Наверное, он говорил о силе, которая таится в маленьком кусочке свинца, вылетающего из дула со скоростью самолёта.

Микки обернулся и застыл от ужаса. В темноте коридора на него, не мигая, смотрели красные, как две головешки, глаза. Сгорбившаяся фигура в бледной, словно саван, накидке, была, практически, неразличимой в темноте, но от неё исходила волна такого могильного холода и первобытного, до костей пробирающего ужаса, что Микки почувствовал, как зашевелились волосы у него на голове. Существо беззвучно двинулось к Микки, и он, практически не отдавая себе отчета, что он делает, выстрелил в надвигающиеся горящие адским пламенем глаза. Вспышка осветила коридор: он был пуст!

Кто-то вскрикнул, в комнате Дона послышалась возня, и, распахнув дверь, Дон выскочил в коридор, прикрываясь спереди подушкой, за ним виднелась испуганная Лиз.

- Что, легавые?! Микки, какого дьявола! Что происходит?! Кто стрелял?– Дон был испуган не меньше девушки.

От пережитого ужаса сердце бешено колотилось, руки почему-то дрожали.

- Всё в порядке, Дон, - пробормотал Микки. – Это я стрелял, показалось… Мне просто показалось…

- Чёрт, Микки! – Дон был взбешён. – Какого хрена ты в двенадцать часов ночи палишь из пистолета рядом с моей комнатой! Идиот, да ты же испугал меня до смерти! Я думал – всё: полиция… Что ты делаешь здесь, вообще, в такое время?! Тебе не спится, да? Или ты застрелиться решил? Знаешь что, Мик, в таком случае лучше вешайся: так всё-таки тише выйдет!

Дон захлопнул дверь. Через несколько секунд она вновь распахнулась, и Дон вытащил из рук Микки пистолет и сунул ему взамен остатки торта на тарелке:

- На вот, пожуй, а то, небось, перебрал пива-то вчера… А пистолет я пока у себя подержу, а то мало ли что ты по пьяни-то натворишь, - сказал Дон уже более миролюбиво и, не слушая протесты Микки, исчез за дверью.

Подождав немного пока успокоится сердце, Микки вернулся в спальню. Его блондинка тоже проснулась от выстрела и всё слышала. Она сидела на кровати, и лунный свет струился по её телу серебристым водопадом.

- О, Микки, это что, тортик? Обожаю сладкое! – кокетливо проворковала она, заметив тарелку в его руках. – Давай же его попробуем! Отрежь мне кусочек…

Микки не отвечал. Только что пережитый ужас с новой силой вдруг овладел им: перед ним стоял тот самый демон с огненными глазами. Только теперь он был ближе – между Микки и девушкой, - его зловонное дыхание наполнило всю комнату, смрад не давал дышать. Микки застыл, как столб посреди спальни. Взгляд горящих глаз чудовища скользнул по нему, лунный свет обрисовал хищный оскал мощных челюстей, истекающих мерзкой слизью.

«Отрежь мне кусочек…» - слова девушки пульсировали в голове. Кусочек чего?! Что нужно ей отрезать?! И от чего? Микки заметил ужас в широко открытых глазах девушки. Он отчётливо увидел, как вдруг сузились её зрачки, превратившись в две маленькие точки, и блеснули длинные, словно лезвия ножей, когти чудовища. Рот девушки распахнулся в немом крике, и когти сильным ударом располосовали её горло. Фонтан крови окатил, казалось, всю комнату. Чудовище, утробно урча, наклонилось над распластанным телом…

Микки очнулся. За стенкой по-прежнему бормотал телевизор, из душа доносился шум льющейся воды и женский смех. Луна всё так же светила в окно, оставляя комнату в полумраке. Рубашка, насквозь пропитанная чем-то мокрым и тёплым, прилипла к телу. Микки обернулся и почувствовал, как ноги становятся ватными, а на лбу выступает испарина: ярко-белые в лунном свете простыни были залиты чем-то тёмным. Тело девушки с неестественно заломленными руками наполовину свешивалось на пол; под ним натекла уже целая лужа это тёмной жидкости. Горло было разодрано в клочья, грудная клетка – вскрыта, в зияющей ране виднелись рёбра. Что-то зазвенело, упав на пол. Микки глянул вниз: это был окровавленный нож для резки торта. Руки Микки были по локоть в крови, рубашка и джинсы тоже пропитались ею. Но самое страшное было не в этом. В левой руке Микки сжимал ещё пульсирующее, живое человеческое сердце. Пальцы рефлекторно разжались, и сердце с мягким стуком упало и покатилось под стол, оставляя за собой кровавый след. Микки закричал и выбежал из комнаты.

«В каждом из нас сидит зверь, и иногда он выходит наружу. – Микки хорошо помнил тот дождливый вечер, когда отец с сигаретой в зубах и бутылкой какой-то гадости на столе сидел и пустыми глазами смотрел за окно. Отца, видимо, мучили воспоминания, а Микки был его единственным слушателем, не считая, конечно, бутылки. – Да, мой мальчик, зверю надо охотиться, ему нужна кровь… У каждого он есть, да, где-то там, в душе, но не у всякого зверь этот бывает достаточно свиреп, чтобы утолить свою жажду. Помню, наш сержант был… Да, и я сам-то этих узкоглазых никогда не любил, поверь мне… Была война, я был солдатом. Они стреляли в нас, мы стреляли в них. Я тоже не святой, чего уж там... Но, понимаешь, мне никогда не хотелось стрелять в них, мне приходилось это делать, я выполнял свою работу, это ведь другое дело! А сержант наш… о, мы сами его боялись! В нём жил, наверное, сам дьявол! Да, это так. Ему нравилось убивать. Он просто не мог без этого… Знаешь, он отрезал мертвым узкоглазым уши и вешал их себе на шею вроде ожерелья!.. Его зверь всегда гулял без намордника… Жёлтые убили его, в конце концов. Мы видели труп: они порезали его на куски… Да, это война, сынок. Знаешь, что я понял, Микки? Оружие, которое мы берём в руки, - вот что выпускает нашего зверя на волю! Это так, я знаю. Я сам это чувствовал не раз. С ружьём там или винтовкой ты сильнее чёрта и беззащитнее котёнка. Господь не прощает убийства, а я, грешник, убивал, душу свою убивал, Микки! Разве в узкоглазых этих я стрелял? Я в себя стрелял, в себя! Стоит раз дать поблажку демону своему, выпустить его – зверя – наружу, и ты вечно у него на службе и останешься, погубишь себя, пропадёшь, как сгинул наш сержант… Бойся зверя своего, Микки».

За полупрозрачным стеклом душевой Микки различил две размытые фигуры – Дона и Лиз, и по характерным звукам можно было не сомневаться, чем они там занимаются, заодно принимая душ. На ходу срывая окровавленную рубашку, Микки забежал в их спальню. Предоставленный самому себе телевизор, создающий призрачное освещение, разбросанные по всей комнате вещи, смятая постель, запах сигаретного дыма и пустые бутылки в углу. Где же он? Микки нетерпеливо озирался в поисках револьвера. Он увидел его на туалетном столике и сразу же схватил. Холодная сталь так и просилась в руку, и снова подействовала лучше любого успокаивающего. Страха не было, осталась лишь какая-то пустота, словно перед прыжком в воду с высотной вышки. Всё было, как надо, всё в порядке. Микки взглянул на окровавленные руки, но ничего похожего на ужас или отвращение почему-то не испытал, но не удивился этому. Наверное, так и должно быть.

Микки посмотрел на часы: начало первого ночи дня Всех Святых. «Ночь под стать празднику», - подумал он. Откинув барабан револьвера, он высыпал его содержимое на ладонь, гильзы выбросил, а четыре оставшихся патрона вернул обратно. Отхлебнув из какой-то бутылки, Микки открыл дверь в коридор и увидел своего демона.

Кроваво-красные маленькие глазки чудовища смотрели из темноты, не мигая. Холод и зловоние по-прежнему исходили от него, но рассудок уже Микки не мутился от ужаса. Призрачная фигура двинулась в его сторону, выставив вперёд лезвия окровавленных когтей. Микки поднял руку и выстрелил…

Дон захрипел и рухнул на пол. На белой простыне, которой он обмотался после душа, расплылось красное пятно. Лиз, вся мокрая от воды, пронзительно закричала. Совсем рядом послышались завывания сирен приближающихся полицейских машин. Микки глянул за окно: ночь осветилась яркими красно-синими всполохами. «Интересно, кто вызвал полицию?» - с недоумением подумал он. Дон, хрипя, хватался за стену, пытаясь приподняться, но у него ничего не выходило. Девушка стояла в оцепенении с прижатыми к груди руками, и с ужасом смотрела на Микки. «Где же демон?» - не мог понять Микки. Он казался разочарованным. – «Где мой демон! Куда он делся?.. А, впрочем, это не важно». До раненого Дона было два шага, и Микки сделал их, не задумываясь. В глазах Дона было изумление и животный страх смерти. Микки ободряюще улыбнулся товарищу. Выстрел в упор разнёс Дону голову.

На лестнице раздался топот ног. «Легавые, мать их!» - Микки раздражённо обернулся к двери, - она могла задержать полицейских лишь на несколько секунд. Микки шагнул к девушке.

- Не бойся, - мягко сказал он. Лиз попятилась, дрожа от ужаса, который уродовал ей лицо.

«Она меня боится!» - с удивлением понял Микки. Он нажал на курок, и Лиз отбросило назад. Она упала на кафель душевой кабины, струи воды потекли по её телу, смешиваясь с кровью, и розовый ручеёк исчезал в сливном отверстии.

В дверь заколотили чем-то тяжёлым. Микки взглянул на револьвер, словно вросший в его руку, - последняя – шестая – пуля всё ещё оставалась в нём. В полутьме коридора витал запах смерти. Повернув голову, Микки прямо перед собой увидел отвратительную морду чудовища. Оно дышало смертью прямо ему в лицо. «А ведь никто и не узнает, что здесь произошло на самом деле», - мелькнула мысль. Глубоко вздохнув, Микки прижал тёплое дуло револьвера к своему виску. Палец привычно погладил спусковую скобу. Демон шагнул вперёд…

Время замедлилось настолько, что, казалось, оно стало физически ощутимым.

Медленный удар сердца…

Неторопливо и мягко палец давит на спусковой крючок…

Дверь, срываясь с петель, медленно падает…

Плавно опускаются занесённые во взмахе кривые когти…

Боёк медленно ударяет по капсюлю…

«Всё живое – убийственно. Но лишь человек старается оправдать себя, убив собрата своего. Потому что он – человек этот, зачастую, убивает не ради поддержания жизни, а ради самого убийства. Демон сидит в каждом из нас, дружок, - демон убийства. Кто кого – тут так стоит вопрос. Ружьё, конечно, не корень всего зла, это лишь бездушная железка. Правит-то им человек! Куда он оборотит его? когда он спустит курок? кто будет на мушке? Решать ему, и решать ох как непросто, скажу я тебе!.. Поди, пуля-то разбираться не будет, куда ей лететь! Ей, небось, всё равно… Но, знаешь, патроны когда-нибудь кончаются… Всё когда-нибудь кончается, сынок… ты знаешь, что будет после того, как вылетит последняя пуля? И я тоже не знаю…»

май 1993, декабрь 1998.

наверх