Облака

Облака. Облака в голубом море неба. Белоснежное море в море, сотканное из невесомого тумана, пенящегося, словно волны. Океан над землёй, заброшенный туда неведомой рукой. Перевёрнутый мир. Белые утёсы пены громоздятся друг на друга в неопределённом сплетении форм и простираются до самого горизонта. Бесконечность. Серебристая искрящаяся – почти осязаемая – бесконечность, помноженная на неопределённость воздушной невесомости. Золотистое солнце, стыдливо прикрывающееся полупрозрачной вуалью, заливает верхушки белоснежных заиндевелых сливочных сугробов обжигающе сладким сиропом багрянца. Очерчивает непередаваемые узоры небесной перины, никогда не повторяющиеся. Никогда. Невидимые руки воздушных течений взбивают облачную перину каждый миг по-своему. По-новому. Иначе. И так от сотворения мира. День и ночь. А солнце купается в облачном нереальном почти коктейле, раскрашивая его на свой вкус.

Невозможность оторвать взгляда от бескрайней равнины в иллюминаторе притягивает. Небесные луга и горы, выстроенные ветром, над которыми неведомым стальным насекомым мчится самолёт: неестественно грубым организмом в этом мире нереального и призрачного. Отвратительно материальным «чем-то» в постоянно ускользающих здесь привычных понятиях форм и объёмов. Лишним. Бессмысленным. Ненужным.

Крыло. Я вижу сквозь стекло иллюминатора эту чужеродную блестящую плоскость, сверкающую в мимолётных лучах проплывающего солнца – мимолётных, как жизнь. Ножевым лезвием крыло врезается в пелену облаков, режет их плоть. Как кисель – на ломти. Туман – такой твёрдый с виду – течёт по крылу белыми хлопьями, дыханием неба. Распадается на неуловимую дымку, шелковыми складками струящуюся назад, и обманывает сталь, опять застывая белыми желеобразными глыбами сразу за крылом.

Между креслами передо мной появляется улыбающаяся рожица – девочка. Она смотрит на меня и светится тёплым: это солнце гладит её через стекло своими лучами. Острые косички антеннами весело топорщатся в разные стороны. Она вся рыжая от солнца. Рыжая, светлая и лёгкая, как воздушный шарик. Она смеётся, смешно растягивая золотистые губы до маленьких ямочек на щеках. Двух передних зубов нет, и сквозь их отсутствие виднеется озорной язычок, который как у котёнка – прикусан. Нос – курносый, маленький и тоже смешно золотистый. Ему тоже весело и тепло.

Слышится строгий голос – наверное, мама. Рожица, потускнев, исчезает, показав на прощание язык. Я снова смотрю за иллюминатор: солнце скрылось в сером океане облаков. Золотая краска пропала, словно вдруг облупилась и осыпалась со старого забора.

Самолёт дрожит. Странно: как живой… Может быть, он оживает? А мы – в его чреве. Мы должны родиться в этот заоблачный мир, доступный только ветрам и солнцу. И стальной птице, вознёсшей нас сюда. Глупо, конечно…

Я проверяю кобуру. Просто так – инстинктивное движение. Зачем? Иногда совсем забываешь, что она есть. Может быть, забыть – это лучшее, что я могу сделать. Может быть… Да, но она есть – эта колыбель смерти. Хранилище. А в ней… в ней – два десятка маленьких смертей, затаившихся до своего момента – оружие убийства. Оно уже привычно, как ещё одна рука. Но так ли необходимо? Ведь облака, что ошмётками тумана сейчас вокруг, невозможно убить, они просто проглотят и растворят в себе пулю. Она призрачна для них, как они – призрачны для неё. Она не из их мира, она чужая, она не причинит здесь никакого вреда. Здесь, над землёй. В океане изменяющихся противоречий.

Дрожь усиливается. Самолёту плохо, может быть, его стошнит… А что если его стошнит нами? А облака скользят рядом, совсем рядом, готовые принять всё, что угодно – даже нас. Меня. Они на расстоянии вытянутой руки: за толщей стали и стекла. А так бы их можно было взять в руки или окунуться с головой. Можно ли? Они бы опять ускользнули – близкие, но недоступно далёкие…

Люди волнуются. Какой-то женщине плохо. Стюардессы всех успокаивают. Белые лица, в глазах серый страх. Они тоже боятся. Все боятся. Мы плывём в океане невесомого газа, он окружает нас, а они боятся? Наверное, они правы. Я тоже боюсь. Я же человек… А за стеклом – некому бояться. Там – полная свобода и простор такой, что захватывает дух. А здесь – ряды кресел, нависающий потолок. И все цепляются за это. Это обычно. Это правильно. Это естественно.

Облака… Такие же привычные, как и смерть. Цинично, но это так. Ко всему привыкаешь, кроме собственной смерти. Собственной, но не чужой. Смерть окружает, она, как облака – повсюду. Привычка – самое страшное в этом мире. Смерть привычна. Она – весь мир. Сколько погибают вокруг – кого это волнует, кроме близких? Хорошо, что не я. Так думает каждый. И я тоже. Я же человек…

В багажном отделении – моя сумка. Среди сотен других, чужих. В ней – взрывчатка. Куски пластита и детонатор. Бомба. Тоже орудие убийства. Тоже моё, как и пистолет. Бомба принадлежит мне. Причём здесь бомба? Не знаю. Просто жизнь тоже принадлежит мне. Жизнь принадлежит и моей соседке справа, – она боится за неё. Пожилая уже женщина. Большие безвкусные серьги, закрашенная седина, яркая помада. Слишком яркая – выглядит пошло и грубо. Сложилась пополам, как большая глупая кукла: лицо к коленям, глаза зажмурены. Страшно. Она дрожит. Жизнь – вот что её волнует. Бомба отнимает жизнь. Я отнимаю жизнь, когда стреляю из пистолета или взрываю бомбу. Пуля попадает в цель, бомба взрывается, и отнимает жизнь. Как в первом классе – всё слишком логично. Сколько всего того, что может лишить тебя жизни! Жизнь – это, видимо, что-то такое хрупкое, призрачное даже. Как облака. Они как живые… Они, наверное, тоже живые. Но не умирают. Это так странно и потрясающе. Они бессмертны: когда не останется никого на планете, будут одни облака.

Почему я выбрал именно такую работу? Именно эту, никакую ещё? Не скажу, что убивать – это так увлекательно. Я не люблю убивать. Но это – работа. За неё платят. Кто-то ведь должен её делать… Например, я. С другой стороны, получается, что в моих руках власть отнимать то, что не мной дано: жизнь. Или, всё-таки, не в моих? Неужели есть кто-то, в чьей власти меня лишить жизни? Конечно, должно быть так! Это Бог. Я верю в Бога. Но я верю и в смерть. Я несу смерть, а Бог даёт жизнь. Я не равен Богу, но подобен. Хотя давать жизнь, вне сомнения, сложнее, чем её отнимать. Но смерть – так же естественна и необходима, как и жизнь. Это единственное в мире, в чём человек может быть абсолютно уверен. Абсолютно. Я просто служу абсолютности. Кто-то должен же это делать… Хотя нет ничего абсолютного, ничего. Это парадокс – что делать…

Мы падаем. Капитан говорит, что попытаемся сесть, но я вижу, как плоскость крыла рвёт серые облака: мы несёмся вниз. Падаем. Наверное, мы умрём. Я умру. Страшно… Сквозь рваные клочья облаков показывается земля: она никогда не отпустит того, что взращено на ней. Она не отпустит нас. И меня.

Облака теперь не воздушные – злые. Они разлиты над землёй, как кисель в тарелке. Густой и холодный – серый студень с просвечивающимися кровавыми жилами. Солнце потухающим сердцем гонит по жилам кровь. Кровь облаков, лишённых плоти. Противоречие? Наверное, нет. Я ни в чем теперь не уверен. Желеобразная масса облаков тянет свои щупальца к крыльям, режущим её. Хочет зацепиться и поймать, остановить. Но мы падаем. Облака не могут присосаться к стали и соскальзывают, отмирают.

Между кресел появляется рожица: девочка. Но она теперь не золотистая – серая. Она боится. Тень страха на лице. Губы дрожат. Исчезли маленькие ямочки. Она что-то говорит, но изо рта вылетает только ужас. Рваный и бесформенный ужас, заменяющий слова. Глаза… глаза смотрят на меня. На меня! Я вижу их. Я вижу в них себя и бешено несущиеся облака. Пушистые подрагивающие ресницы – кончики выгорели на солнце до белизны. Тоненькая жилка на веке, часто-часто пульсирующая. Расширенные чёрные зрачки – во все глаза. Бездна. И взгляд… О, Господи! Эти глаза… Она смотрит на меня: ей тысячи лет! Это девочка, но это и не она! Я знаю этот взгляд, но никогда не видел раньше: бездонный колодец мироздания, в который падает всё сущее… Несётся, кружась в бешеном ритме, и угасает на недосягаемом (и существующем ли?) дне. Остывает, замедляясь и корчась в муках, в предсмертной агонии, застывает навечно – облака в лёд, холодеет и, цепенея, пропадает…

Это – глаза моей смерти. Моей. Только моей. Лишь моей. Личной. Я знаю, потому что вижу это. Глазами девчонки, растворяющейся вместе со всем остальным миром в облаках, несущихся мимо, она смотрит на меня. Мы встретились. Пересеклись пути. Облака не приняли меня, и не я решил исход. Не я решил, не я выбрал место, не я выбрал время. В этот раз не я. Почему? Почему?!

Через миг я умер.

сентябрь 2000.

наверх