Зазеркалье

Бывает такая пора в сентябре или начале октября, когда осень, затаив своё холодное дыхание, будто бы замирает без движения, и прозрачный силуэт уходящего лета вдруг снова проступает повсюду, словно фотоснимок в ванночке с проявителем. Бабье лето – даже от одного названия этой поры уже веет солнцем. Не успело настоящее лето окончательно забрать с собой зелёную листву, как тоска по ушедшей тёплой погоде подкрадывается по свежим лужам и лезет под одежду ледяной змейкой пронизывающего ветра. Но несколько светлых и ясных дней, подаренных щедрым жестом природы, загоняют тоску, как скулящую собаку, в ветхую конуру ожидания, хотя и не на долго, конечно, но и это возвращение вечно запаздывающего и постоянно ускользающего раньше срока капризного лета кажется бесценным даром.

Я люблю это отражение лета в осени. В округлых разбросанных повсюду на асфальте зеркальных осколках луж, исчезающих так же быстро, как и появившихся, искрится по-летнему голубое небо – такое же ясное и умытое, словно только что после дождя. Редкие и бесконечно далёкие обрывки облаков неуловимыми мыслями проносятся по бескрайней выси, породившей их, и свежесть дня, спускающаяся оттуда, приносит ощущение торжественной радости и умиротворения. Когда смотришь в небо, запрокинув голову почти до боли, то кажется, что тебя отрывает от земли и как пушинку затягивает вверх, в раскрытые навстречу ярко-голубые ладони небес, готовые принять и убаюкать каждого. Опускаешь голову, и возвращаешься назад с душой, переполненной свободой и счастьем, и чувствуешь, как колотится запертое в тесной груди сердце, словно желая вырваться и взлететь маленькой птицей к пылающему далёкому солнцу, чтобы раствориться в его пламени, или разбиться о недостижимые хрустальные своды, только бы никогда не возвращаться в ненавистную клетку.

Я могу часами бродить по парку просто так, без всякой цели, вдыхая свежесть прохладного воздуха его аллей и разглядывая клочки неба в густой сетке из ветвей и листьев, сплетённой старинными вязами и величественными клёнами. У меня даже захватывает дух от потрясающей красоты, когда я вижу горящую на солнце медно-золотистую окраску листвы на ослепительно голубом фоне чистого неба. Это поразительное сочетание красок больше нигде, наверное, не увидишь, а потому оно кажется мне ещё ценнее. Несколько робея, я прохожу мимо великанов-деревьев. Они любят тишину, и лишь изредка шепчутся о чём-то, шелестя на ветру своими кронами, и тогда несколько золотых листьев по пути к земле начинают исполнять свой замысловатый танец.

Вы не замечали, что у каждого падающего с ветки листа свой полёт, свой танец, своя песня, которая никогда больше не повторяется? А ведь это так. Кленовые листья, сорванные ветром, похожи на пожелтевшие трудовые ладони, с прожилками, напоминающими вздувшиеся старческие вены. Они устало кружатся, стараясь быстрее упасть и успокоиться, тогда как невесомые листья тополей, раскрашенные осенью в яркий багрянец и золото, новоиспечёнными франтами выделывают в воздухе немыслимые па, купаясь в лучах солнца, и лишь потом нехотя садятся на землю, готовые в любой миг снова подняться ввысь и танцевать до изнеможения. Вязы, как огромные корабли, спускают с ветвей в последнее плавание свои маленькие лодочки, которые разноцветными парусами скользят по ветру, дрожа от восторга, тратят ещё оставшуюся в них силу и затем лишь медленно опускаются на золотое дно, становясь мертвенно недвижимыми.

Все аллеи усыпаны опавшей листвой. Словно змеи, меняющие кожу, деревья сбрасывают ставшие им вдруг почему-то ненужными умирающие листья, и те старинными золотыми монетами устилают землю. Они поразительно ярки, эти листья, как смелые и сочные мазки кисти какого-то неизвестного никому художника, нанесённые им на серое полотно асфальта среди беспорядочных золотых пятен солнечного света, пробивающегося сквозь поредевшие кроны. Цепляясь друг за друга, листья создают пёстрый орнамент ковра: цельного и густого, только что сотканного – под деревьями, и тем более порванного и ветхого, чем он дальше от них, а ноги, ступающие по этому ковру, почти тонут в его пергаментном золоте. Изредка налетает ветер со своей невидимой метлой то ли для того, чтобы навести порядок, то ли чтобы привести всё в ещё больший беспорядок, и тогда вдоль бордюров начинают течь шелестящие жёлто-красные ручейки.

Пожухлая кое-где трава, кажется, снова становится зелёной и сочной, как весной. Это, конечно, не так, но уж очень хочется видеть всюду только прекрасное, поэтому и замечаешь одну молодость и изумрудную драгоценную зелень наперекор грядущим холодам. Да и сами деревья, по правде сказать, ещё не успели толком переодеться в по-осеннему расшитые царские наряды, и зелёных листьев на них тоже порядком, и мне кажется, что это выглядит очень трогательно.

Можно, наверное, простоять так всю жизнь, слушая приглушённые разговоры деревьев над головой, весёлое щебетание птиц где-то в ветвях, шорохи медленно осыпающейся листвы, барабанную дробь дятла и ещё сотни других совершенно разных и непохожих друг на друга звуков, подчас незнакомых, но составляющих все вместе невыносимо прекрасную и гармоничную мелодию. Я медленно хожу по дорожкам, иногда останавливаясь, чтобы полюбоваться, как взволнованно трепещет на ветке зазубренный кленовый лист, то закрывая собой далёкое солнце и делаясь ярким и почти прозрачным, то вновь позволяя солнечным лучам, не находящим преграды на пути, слепить мои глаза. Его движения напоминают взмахи крыльев диковинной бабочки, танцующий свой брачный танец – последний в жизни, а потому почти нереально прекрасный.

Бывает, я иду и вдруг ощущаю на щеке какое-то лёгкое щекочущее прикосновение, словно чей-то тонкий волос касается кожи. Я провожу рукой по лицу, чтобы избавиться от странного ощущения и замечаю рядом почти невидимую серебристую сеть тончайшей паутины с блестящими кое-где бисеринками влаги и дрожащими запутавшимися в ней листиками, протянутую каким-то немыслимым образом между ветками. Это её невесомые паутинки, оказывается, прилипли к моей щеке. Я улыбаюсь, радуясь, что они остановили меня и не дали оставить незамеченной такую красоту. Я разглядываю переплетение дрожащих струн, сплетённых совсем не для того, чтобы их услышал или увидел кто-то, а просто так, просто по воле их маленького создателя. Я всматриваюсь и замечаю его, и мысль, что, может быть, мне никогда бы не суждено было увидеть этого кусочка прекрасного, не остановись я здесь, наполняет меня ужасом, ведь в том случае на полки моей памяти не легли бы столь драгоценные минуты потрясающей умиротворённости. Творец - маленький паучок – без движения медитирует на краю колышущейся от малейшего дуновения паутине и, наверное, тоже вслушивается и всматривается в окружающий его огромный мир, где есть и я…

Но время, отведённое мне, проходит очень быстро и совсем незаметно, и снова до слёз обидно покидать этот невероятно прекрасный уголок нереального мира. Я называю его «зазеркальем», потому что он так же близок и доступен, оставаясь в то же время несуществующим и абсолютно недосягаемым, как отражение в зеркале. Учитель говорит, что, возможно, через несколько десятилетий или даже – страшно вообразить! – лет нам уже можно будет выходить на поверхность. Это, конечно, звучит фантастически, но хочется надеяться, что это так, и учитель не преувеличивает, не зарождает пустую надежду. Сейчас наружу, само собой, выходят, но только в специальных защитных костюмах, потому что там пока небезопасно: радиация достаточно сильна и может причинить смертельный вред. Мне доводилось видеть в перископ, на что сейчас похожа наша земля, и это так ужасно после моего «зазеркалья»: выцветшее серое небо, опалённая распластанная земля, песок, поднимаемый прерывистым дыханием сухого ветра, местами – бесформенные нагромождения бетонных обломков с торчащими костями арматуры. И ничего живого – ни птицы, ни паучка, ни даже сухого листика – насколько хватает глаз… Вот поэтому каждое воскресенье я стремлюсь хоть на час попасть в наш музей – моё «зазеркалье». Там, в небольшом душном зале среди пластиковых муляжей деревьев, грубо нарисованного на потолке неба, тусклой лампочки вместо солнца, под старую запись звуков настоящего леса я брожу, не замечая ничего этого, и мечтаю, что такое же, но настоящее и. конечно, живое великолепие природы, я увижу когда-нибудь, но уже не в зазеркалье…

октябрь 2000.

наверх